БОГ СЧИТАЕТ ЖЕНСКИЕ СЛЕЗЫ

 

«Образ жизни, который мы ведем,
приводит к распаду сознания и тела».
(Дрознин, А.Б.)

 

 
От Дома Инвалидов на Елисейские поля мы шли пешком: жаль спускаться в подземку, терять драгоценные минуты свидания с этим городом. Моя спутница произнесли задумчиво:
- Говорят, у человека две родины: одна, где он родился, а вторая – Париж…
Познакомились мы в музее Родена.
Темноволосая женщина, примерно моя ровесница, с восхищением созерцала статуи Бальзака. В ее лице, как в зеркале, отражались ее чувства. У меня такая профессия – я журналист и фотограф – мне положено вглядываться в человеческие лица.
Статуй Бальзака в музее две, и обе в полный рост. Один Бальзак одет в домашний халат, а другой вовсе нагой, и при этом улыбается довольной улыбкой, выставив брюшко, как у китайского Будды. Да, У Родена был здоровый взгляд на человеческое тело.
- Я вижу, вам тоже нравятся эти статуи, - сказала женщина, обращаясь ко мне, и добавила, - вы говорите по-русски, я узнала вас по фотографии в журнале, я читала ваши рассказы. Знаете, - продолжила она, словно мы старые знакомые, - если бы я увидела эту статую лет двадцать назад, я бы с отвращением отвернулась. Греческие статуи – другое дело, а этот Бальзак… Ведь он, как живой… А сегодня я нахожу его трогательным и даже по-своему красивым...
- А почему раньше…
- Ах, - перебила она меня, - это очень личная история.
Мы рассмеялись. Бывает, искра доверия зажигается с первого взгляда.
Завтра моя собеседница возвращается в Москву. В Париже она читала лекции по русской литературе сорбонским студентам.
- Два месяца пролетели совсем незаметно, - сказала она.
В Париже и я гость.
Мы присели за столик. Эти парижские кафе! Сидишь лицом к тротуару, словно в зрительном зале.
Сентябрьское солнце ласкало наши лица.
- Грустно прощаться с этим городом, сказала я.
В ответ моя собеседница прочла вслух:
  
- Я ни к кому не привязана,
Я никому не обязана,
Я с этим городом связана
Миллионом тончайших пут.
Река называется Сеною,
Она заполняет вселенную…
  
- Ваши?
- Да. А здесь и вправду розовый воздух, - задумчиво произнесла она, и потом без всякого перехода спросила, - а что вы сейчас пишете?
- В настоящий момент я читаю. О нашей третьей эмиграции… О ней я и собираюсь писать.
С этими словами я вынула из сумочки приобретенную на бульваре книжку известного писателя-эмигранта Андрея К. «Бог считает женские слезы».
- Вы читали?
Мне показалось, лицо моей собеседницы порозовело, она опустила взгляд и ответила дрогнувшим голосом:
- Да…
Взяла у меня из рук книгу, стала задумчиво ее перелистывать, долго смотрела на портрет автора, провела по нему рукой, словно приласкала, взгляд ее остановился на словах: «Тебе посвящаю этот труд, помню тебя и люблю».
- Жаль, мы не знаем, кому именно, - сказала я.
- Та, кому он ее посвятил, знает, а другим знать не обязательно.
- Я не знаю другого писателя, который    с таким же пониманием писал бы о женских судьбах. Вы не находите?
- Да, - тихо ответила она.
- Живет он в Америке. Мне хотелось бы с ним связаться, думаю, он мог бы мне помочь… Судьба у него удивительная.
- Он и сам тоже удивительный...
  
Праздник кончился, то есть кончился Париж, начались трудовые будни. Я сидела за письменным столом и моей венской квартире и слушала унылый стук дождя по стеклам. Два дня назад почтальон принес увесистый конверт, но у меня не было времени заглянуть в него. Теперь я его распечатала. В нем оказалась рукопись, а к ней была приложена записка:
«Вы удивитесь, получив это послание. Помните Елисейские поля? Мы говорили с Вами о писателе Андрее К. Я не сказала вам, что была с ним знакома. Было это очень давно, потом мы потеряли друг друга. Я видела, что Вы его тоже любите. Не так, как любила его я, но верю, Вы меня поймете. Вы собираетесь писать о нем. Расскажу мою историю, но предупреждаю, она очень личная, и к политике имеет лишь косвенное отношение. Если Вам захочется использовать мое повествование имени моего не называйте. Прочитав рукопись, Вы поймете, почему.
Один лишь день, одно единственное событие способно изменить жизнь человека. Мою жизнь перевернула одна ночь. Вернее, она поставила на свои места то, что было в ней перевернуто. Я благословляю эту ночь…
Ваша …».
  
История, рассказанная моей случайной знакомой, настолько удивительна, что привожу ее целиком.
   
2
В тот год я заканчивала филологический факультет Казанского университета. Жила в студенческом общежитии. Как все, недосыпала, недоедала, но была полна надежд на светлое будущее - свое и прогрессивного человечества.
Нежная дружба связывала меня с Ольгой Н., сегодня известной актрисой. Вам, вероятно, знакома эта девичья влюбленность в подруг. В Ольге было все, чего могла бы пожелать себе любая девчонка: смелость, талант, копна золотых волос, а главное, ногам ее позавидовала бы сама Марлен Дитрих. Ольга легко покоряла сердца, с наивным бесстыдством выставляя напоказ свою женственность. Я любовалась ею. На сцене, и в жизни. Завидовала ли я ей? Конечно! Но зависть моя выражалась в восхищении. Так дочери завидуют своим красивым матерям. Ревнивое чувство прекрасно уживалось с восхищением и любовью.
В свое время и я мечтала стать актрисой. Даже играла в школьном театре. Конец моей «актерской карьере» положил один праздничный концерт. Монолог Татьяны Лариной достался этой толстухе Лидке, а мне пришлось играть ворону из басни Крылова. Ну, какая она Татьяна, молча возмущалась я, ну, если бы еще ее сестра, это бы куда ни шло, ведь Лидка и сама глупа, кругла, как эта глупая луна... А Татьяна Ларина – это я, это мой характер!
Когда к концу монолога из глаз у Татьяны-Лидки выкатились огромные две слезы, а зал взорвался аплодисментами, я все поняла. Слез своих я стыдилась, и даже понарошку заплакать на людях мне было бы стыдно. Над моей вороной смеялись, а я решила, смеются надо мной. Этот смех вбил последний гвоздь в саркофаг моей мечты.
  
Считала ли я себя красивой? Когда как. Все зависело от отношения ко мне окружающих: если оружающие любили меня, я нравилась себе. Была я «начитанной, книжной девочкой», и всерьез верила, что моего суженого будут интересовать мой ум и моя душа, а не какая-то там глупая внешность. Тщеславия во мне не было.
Одна пугала меня, это была мысль о старости. Не значит ли это, что глубоко в душе я все же придавала внешности большее значение, чем того хотелось бы? С ужасом глядя на старух, мечтала умереть молодой: чтобы не дожить до «такого позора». Да, да, именно так я и думала, немощь и изуродованное морщинами лицо казались мне позором.
Мучительно было думать о человеческом теле как таковом, ведь оно уже по природе своей так несовершенно: оно мерзнет или ему жарко, оно потеет, требует еды и сна, и потом… эти постыдные отправления... Думаю, меня плохо воспитали. Вы удивитесь, но так получилось, что в детстве мне очень долго было невдомек, что тела моих родителей «функционируют» точно так же, как мое. Вы спросите, как такое могло произойти. Это долгая и сложная история. Позже, понимая все умом, не в силах была защититься от схоронившегося глубоко во мне врага, заставлявшего презирать свое собственное тело. Смерть означала избавление от постыдной биологической оболочки, она означала торжество духа над телом. Я часто думала о смерти.
Вторая беда: книги заменяли мне учителей. От несовершенства реальной жизни бежала в романы. А в романах, вы знаете, все духовное идеализируется, а все физическое… Ну, если не осуждается, то, по меньшей мере, замалчивается… Лишь теперь понимаю, как это ужасно, когда живые примеры подменяются вымышленными идеалами. Ну, чему могли научить меня депрессивные юнцы Чехова, тяжело переживающие период полового созревания, рассуждения Достоевского о грехопадении, «половой вопрос» Саши Черного, ханжеская философия Льва Толстого - я - это не тело, а тело - это не я? Возвышенность Тургеневских героинь с легким намеком на то, что у них там ниже пояса, или поэтическое озорство Марины Цветаевой вселяли некоторый оптимизм, но этого было мало.
Следует добавить, что в неустроенности моего кочевого советского быта тело действительно доставляло немало хлопот, не всегда легко было удовлетворить даже минимальные его потребности, например, в отдыхе, еде и гигиене.
Бывали, конечно, и счастливые моменты, когда именно тело становилось источником радости. Какое это счастье - босиком пробежаться по траве, поиграть на пляже в волейбол, искупаться в холодной волжской воде, и потом с головой закопаться в горячий песок! А как вкусны были шашлыки! Как восхитительно покалывал горло малиновый лимонад! И запахи, ароматы цветов и ночных звезд! Да разве ж все эти радости доступны существу бестелесному?! Недаром даже богословы, описывая райские наслаждения, не способны уйти далеко от представлений об удовольствиях плотских…
Порой нравилось и собственное отражение в зеркале. Я обнаруживала гладкость кожи, приятную округлость груди, и живот с нежным треугольником… Неужели Господь Бог стыдился того, что он создал по образу своему и подобию? Так откуда этот стыд? Стыдилась ли Ева, когда стояла нагая перед своим создателем? Гм… А что, если у нее заурчало в животе от голода или подмышки вспотели от волнения? Ах, Ева была наверняка такая же красивая, как Ольга, а красивым все прощается.
  
Влюблялась ли я? Влюбленности мои мало отличались от детского моего увлечения известным киноактером. Забыть свою первую любовь я не могла даже в студенческие годы. И вдруг – о чудо – он приезжает в Казань, и мне удается увидеть его совсем близко. Невзрачный, рыжеватый и щупленький, выглядел он, как подросток, и был совсем не похож на тех героев, которых играл в кино. Когда он со мню заговорил, почувствовала я себя так, как, пожалуй, должна была себя чувствовать лермонтовская Тамара при соприкосновении с Демоном - существом из иного измерения.
  
По характеру человек я не очень веселый даже  сегодня, а в ту пору на меня и вовсе частенько нападали приступы хандры.
- Весна – это пошло, - сказала я однажды в приступе черной меланхолии. Такая мысль посетила меня после прочтения «Крейцеровой сонаты» Толстого.
- Да что вы такое говорите?! - возмущенно вскричал один уже не молодой актер. - Весна - это пошло! Весна это - жизнь! А что не пошло, смерть?
Протестовал он так яростно, что я почувствовала себя пристыженной. НО ведь весной все стремится к любви, к той самой любви, которую так строго осудил Толстой …
Вот каким ядом были отравлены мои мозги.
  
В театре я проводила много времени, делала кое-какую работу в литературном отделе, распечатывала пьесы… После спектаклей заглядывала к Ольге.
Актерское общежитие располагалось в старинном двухэтажном здании, говорили, до Октябрьской революции в нем был «веселый дом». Комнатки были обставлены обветшалой казенной мебелью, зато старинные резные дубовые двери выходили в такой широкий коридор, что его прозвали Невским проспектом. Когда за кулисами кто-то говорил: «Вчера я встретил на Невском Василия…», я знала, что говорящий встретился в Василием в коридоре актерского общежития...
Здесь витал дух свободолюбия и удивительного доверия: мы открыто говорили о политике, безбоязненно ругали советскую власть, рассказывали анекдоты о Брежневе, не опасаясь предательства.
Вы наверняка спрашиваете себя, к чему такое долгое предисловие. Потерпите, без него трудно будет понять суть тех перемен, которые произошли во мне позже.
  
  3
Когда питерский режиссер Андрей Семенович К. приехал к нам ставить новую пьесу, все девушки дружно влюбились в него. О том, как он привлекателен внешне, вы можете судить по фотографиям. Ни одна фотография, однако, не в силах передать той внутренней красоты, которой светилось все его существо. Крупная голова на сильной шее напоминала гордый цветок тюльпана, глаза у него были светлые и грустные, волосы темные, а кожа такая белая, какой, в моих представлениях, она бывает только у ангелов. Одевался он экстравагантно: в своем черном пальто и широкополой шляпе похож он был на художника с Монмартра, и непонятно было каким образом оказался он на наших волжских берегах.
Андрей был не такой, как все мы. Твердость характера сочеталась в нем с удивительной мягкостью, он умел отстаивать свою точку зрения, никого не осуждая, казалось, он понимал даже тех, с кем не был согласен, а главное, ему удавалось не смешивать понятий, он умел в мгновение ока отличить «зерно от плевел». Был Андрей Семенович значительно старше всех нас. Мне не было двадцати, а ему в тот год исполнилось тридцать три, и он любил пошутить по поводу некоего мистического значения своего возраста.
Андрея поселили в том же актерском общежитии, после чего вечера в Ольгиной комнате превратились в настоящие праздники.
Мы много говорили о политике. Оглядываясь назад, понимаю, как наивны были наши рассуждения.
В один из таких вечеров дверь распахнулась, на пороге появился Вова Кичаев, голубоглазый красавец, играющий роли героев-любовников.
- Посмотрите, кого я привел! - закричал он с деланным грузинским акцентом, вздымая руки с двумя бутылками вина. - Познакомьтесь, мой друг, Гиви! Помните, мы отдыхали в Пасанаури? Он нас там так принимал! Так принимал! Вино рекой лилось!
- Ах, оставь, - с деланной скромностью прервал его Гиви.
- Заходи, дорогой, гостем будешь!
Пришлось потесниться. Ольга достала из шкафчика стаканы.
- По делам пожаловал, или как?
- В гости приехал, друга проведать!
Гиви неодобрительно отодвинул на край стола начатую бутылку «бормотухи» и откупорил свое вино. Расплавленным рубином потекла в стаканы благородная «Хванчкара». Гиви произнес длинный тост за своего друга, после чего разговор снова вернулся к политике.
- Революцию надо начинать сначала. Все это безобразие Лениным не планировалось. Подумайте, крестьяне и после революции жили, как крепостные, они не имели права поменять место жительства, им паспорта начали давать всего пару лет назад. Ленин вообще говорил о кооперативах, а не о колхозах!
- Сталин извратил учение Ленина.
- Бисмарк сказал однажды, что коммунизм штука интересная, но надо бы его вначале испробовать на той стране, которую не жаль. А кого не жаль? Россию не жаль! Больших не жалко!
Ну и дальше, все в том же – с сегодняшней точки зрения банальном духе! Тургенев заметил когда-то, что там, где собираются двое русских, разговор непременно заходит о судьбах России. Что изменилось с тех пор? Мы говорили о России с той же Инсаровской горячностью. Порой могло показаться, будто мы спорим или даже ссоримся, на самом же деле это был наш общий плач.
- Для того, чтобы составить собственное мнение, я бы советовал читать первоисточники, - заметил молчавший до этого Андрей Семенович. – Ленин писал: «Мы не престижны». А это означает, доверять нам нельзя, потому как честь для нас понятие чуждое.
Да, страшно иметь дело с людьми без чести…
  
Ваня Цветиков опьянел быстрее всех, да он и явился уже «на взводе», а когда он бывал пьян, политика его не интересовала, он заводил разговоры о женщинах.
- Гиви! Так тебя зовут, Гиви?! А ты вообще женат? Нет? Ты к нам за невестой приехал? О, мы тебе девочку найдем!
- Э... - протянул Гиви, - какие девочки!
- Хорошие! Русские девчата! Обижаешь, брат!
- Нет, я не о том.
- А о чем?
- Я о девочках, - сказал Гиви, сделав ударение на последнем слове.
- Ну, и я о них!
- Ничего ты не понимаешь. Жениться надо, чтоб настоящая девочка была.
- А у нас все настоящие!
- Нет, ты не понимаешь…
- Это которая замужем не была?
- Да. И не только это.
- Объясни друг!
- Хорошо, расскажу. Как раз неделю назад гулял я в Тбилиси на свадьбе друга. Какой скандал получился! Невеста, оказывается, не девушка была.
- А кто? Мальчик?
Гиви обиженно замолчал.
- Ладно, извини, рассказывай дальше!
- Свидетелем у друга был друг его, гинеколог, женский врач значит. Так он ее узнал!
- Кого?
- Ну, невесту!
- А что, это была его девушка?
- Слушай, ты или слушай и молчи, или сам рассказывай, - звкипел Гиви.
- Ладно, прости. Давай выпьем!
- Он узнал свою пациентку, - продолжил Гиви. – Он сам ее вчера «зашивал». А теперь она замуж выходит! За его лучшего друга! Вот какие обманщицы бывают! Нечестные!
- А друг-то, гинеколог, честный?
- Честный! Он все рассказал. Спас друга! А то так бы и женился на нечестной.
Компания дружно рассмеялась, а Гиви снова обиделся.
- Гм… Честный гинеколог помогает нечестным девушкам обманывать его честных друзей… – с улыбкой сказал Андрей Семенович.
- Нет, ты ничего не понимаешь. Я про женщин говорю. Если ты лопоухий, так тебя в два счета обманут. Я женщин знаю. Меня не проведешь!
- Правда? – посерьезнел Андрей Семенович.
- Правда! Давай на спор!
- Значит, вы женщин очень хорошо знаете?
- Да, знаю.
- И в любви вы тоже человек искушенный?
- Конечно!
- Ну что ж, тогда скажите, вы сможете определить, разыгрывает женщина оргазм или он у нее настоящий?
- Кого она разыгрывает? – переспросил Гиви. – Оргазм - кто такой? Я его знаю?
Воцарившаяся на минуту тишина взорвалась новым приступом дружного смеха.
  
В ту ночь я осталась ночевать у Ольги, и мы долго говорили об Андрее. Он был человеком с другой планеты. Как просто он это сказал… Такие слова, как оргазм, мы произносили исключительно шепотом, и только с подругами.
Что знали мы об этой стороне любви?
Андрей приоткрывал дверь в другой мир, в тот мир, где желание и любовь свободны от мучительного чувства стыда, и точно так же далеки от вульгарности…
   
4
Андрей Семенович отсутствовал, а мы томились ожиданием. Наверняка он нашел себе возлюбленную, думали мы, и ненавидели воображаемую соперницу. Друг к другу мы его не ревновали, мы владели им сообща. Мы – это Ольга, я и Надя, тоже актриса, и тоже очень хорошенькая, хотя и не такая красивая, как Ольга.
На гвозде висела забытая Андреем шляпа. Дни стояли теплые, он ушел без нее. Эту шляпу мы ласкали взглядами, поглядывали на нее с любовью и надеждой, словно она могла заменить нам своего отсутствовавшего хозяина. Желая прикоснуться к его вещи, я сняла ее с гвоздя. Ольга, приревновав, выхватила шляпу у меня из рук с криком:
- Мы должны отплатить ему за неверность.
Она уже взмахнула рукой в сторону открытого окна, но Надя вырвала у нее шляпу.
Отомстить… Хорошая идея!
Не помню, кто это придумал, но уже через час шляпа превратилась в цветочную клумбу: порезав на ленточки какие-то лоскуты, мы пришивали к ней цветные бантики.
В это время из радиоприемника зазвучал гимн.
- Уж полночь близиться, - запела Ольга, - а Анджея все нет…
Захотелось сделать еще что-нибудь ужасное и непростительное.
Тогда мы сочинили эпиграмму. Перечитывая ее сегодня, вижу, что похожа она, скорее, на объяснение в любви. Прождав еще час, упаковали «клумбу» в газетную бумагу и повесили на дверь его комнаты.
- Я подвешу ее дома к абажуру, она будет напоминать мне о вас, - смеясь, сказал Андрей Семенович на следующие утро, когда мы уже сильно жалели о своей проделке.
  
Пару дней спустя в душевой шел ремонт, рабочие шарахнули чем-то по стене, отчего в комнате Андрея Семеновича, отделился огромный пласт штукатурки и упал на кровать. Обнаружилось это в одиннадцатом часу ночи, когда хозяин вернулся после спектакля, а мы в это время пили чай. Мы усадили его к столу.
Из радиоприемника лились звуки фортепьяно. Андрей сделал погромче. Это была та самая, знаменитая Крейцерова соната Бетховена. Мы молча слушали. Гений Толстого описал ее достаточно ярко, было в этой музыке что-то чудовищно трогательное, сладостное и мучительное. Она потрясла меня. Вернее, потрясло меня то чувство, которые она во мне возбудила.
Когда я открыла глаза, то увидела, что Андрей наблюдает за мной из-под опущенных век. Он чуть улыбнулся, и я поняла, что он прочел мои мысли, а понял чувства, которые я испытала. Смутившись, я опустила взгляд.
  
Когда отзвучали последние аккорды. Выяснилось, что городской транспорт уже не ходит.
Неплохо бы и немного поспать! Вчетвером на Ольгиной кровати мы не уместимся. Матрац полетел на пол, рядом с ним легли одеяла и подушки, ничего, в тесноте, как говорится, да не в обиде.
Когда я вернулась из умывальной, все уже легли. Место у стены досталось Андрею, рядом с ним лежала Ольга. Я собралась пристроиться с краю, рядом с Надей, но Андрей отодвинулся от стены, освободив место для меня. Я повиновалась.
Сердце мое билось так, что я боялась, Андрей услышит его биение. Впервые лежала я рядом с мужчиной, и мужчина этот волновал меня каким-то совершенно особенным образом.
Слышала мерное дыхание моих подруг, и сама тоже притворилась спящей. Лежала я на спине, не смея ни повернуться, к Андрею, ни отвернуться от него.
И вдруг ощутила легкое прикосновение к моему животу. Это было похоже на дуновение ветерка. Тонкие, вздрагивающие пальцы Андрея едва касались моей кожи, они витали в миллиметре над ней, и я чувствовала исходящее от них тепло.
Рука Андрея медленно двинулась от живота к груди, едва коснувшись сосков, снова заскользила вниз, достигла кромки волос, останавливалась на миг, и чуть вздрогнув, заскользила обратно…
Что-то неземное было в этих ласках. Словно не рукой касался он меня, а дыханием.
  
  
5
Цвели яблони. Легкий ветерок, лаская кожу, будил воспоминания о ночных прикосновениях Андрея. Что это было? И было ли это? Сердце обрывалось и летело вниз, в жгучую и сладостную пучину.
Надя ушла на репетицию, а у нас утро оказалось свободным, мы втроем отправились на прогулку.
Ольга грациозно откидывала назад роскошную свою золотую гриву волос и была похожа на дикую кошку - красивую и опасную. Смотрела куда-то мимо меня, избегая встретиться со мною взглядом. Ольга ревновала. Она хочет Андрея. Ну что ж, она получит его. Как получает все, чего ей хочется. В этом я не сомневалась.
Я любила Ольгу и боялась ее потерять. И я любила Андрея…
Андрей скоро уедет. Будет ли он помнить обо мне? Он вошел в мою жизнь, и скоро ее покинет, оставив за собою россыпь серебрящихся воспоминаний...
  
Ольга уехала на короткие гастроли, оставив мне ключ от своей комнаты. Я готовилась к экзаменам. Сосредоточиться на истории французской литературы было трудно, я невольно прислушивалась к шагам в коридоре…
Взяла чайник и отправилась на кухню. В ожидании, пока вода вскипит, читала, опершись руками о стол.
- Не угостите ли чайком? - раздался знакомый голос, и рука Андрея ласково легла на мою талию. – Уже закипел, - добавил он, и другой рукой выключил газ.
Мы пили чай. Я молчала. Воспоминание о той ночи не покидало меня ни на миг. Боялась вымолвить слово, знала, голос откажется мне повиноваться. Было стыдно за свою робость.
- Ну, я пойду, - сказал, наконец, Андрей. - Вижу, оторвал тебя от занятий. Спасибо за чай.
Хотелось закричать от отчаяния, кинуться ему шею, умолять остаться еще хотя бы на минуту! А вдруг он оттолкнет меня?
Да и была ли та ночь? Не приснилась ли она мне? На пороге Андрей задержал мою руку в своей и посмотрел мне в глаза, но я и теперь не осмелилась показать ему, как он мне дорог.
Когда дверь закрылась, в отчаянии я бросилась на кровать. Кусала губы, кусала подушку, проклинала себя и свою глупость. Немного успокоившись, накинула халат и отправилась в душевую. Чтобы смыть с себя свое горе?
Было тихо, дом спал, в конце коридора горела тусклая лампочка. Мне показалось, я одна во всем мире, все покинули меня…
Включила горячую воду, терла себя мочалкой так, словно в наказание хотела содрать с себя кожу.
Андрей был совсем близко, он был рядом, если бы не было этой стены, можно было бы протянуть руку и дотронуться до его плеча. Я заплакала. Водные струи перемешивались со слезами. Наплакавшись вдоволь, обернула полотенцем голову, накинула халат.
  
Дверь комнаты Андрея оказалась приоткрытой. Проходя мимо, увидела в свете настольной лампы его спину. Я уже прошла мимо, но какая-то сила заставила меня вернуться. С замирающим сердцем толкнула дубовую створку двери. Андрей, словно ждал этого, он тотчас поднялся из-за письменного стола, подошел ко мне и взял меня за руки:
- Вот, как чудесно, что ты пришла, - сказал он очень просто и затворил за нами дверь.
По-прежнему не в силах вымолвить ни слова, почувствовала влагу его дыхания на моей щеке. Я ощутила прикосновение его губ к моим губам. Поцелуй был так же легок, как и его дыхание. Я опустила взгляд, но Андрей потребовал мягко:
- Посмотри на меня!
Я повиновалась. Он держал меня за плечи и целовал в губы короткими поцелуями. Под властью нахлынувшей на меня нежности, сомкнула руки у него за спиной и почувствовала, как вздрагивает его кожа под тонкой тканью рубашки. Его дрожь тотчас передалась мне. У меня закружилась голова, я пошатнулась и невольно прильнула к нему всем телом. Андрей словно ждал этого: губы его раскрылись и я задохнулась в настоящем, проникающем поцелуе. Полотенце соскользнуло к нашим ногам, мокрые волосы рассыпались…
Мне хотелось, чтобы он сказал, что любит меня. Ведь завтра он уезжает…
- Завтра я уезжаю, - сказал Андрей, словно прочитав мои мысли.
- Уже завтра, - прошептала я.
- Это не от меня зависит. Мне не хочется делать тебе больно.
Ты уже сделал мне больно, ты не любишь меня, думала я в отчаяние, но вслух прошептала:
- Ты можешь бросить меня завтра. Но сегодня…
От завтрашнего дня нас отделяла целая вечность.
- Девочка моя, я не брошу тебя никогда! – сказал он и прижал меня к себе.
  
Что я знала об интимной стороне любовных отношений? Мужчина берет, женщина дает. Дает, это значит, жертвует собой. Мужчина – бог, женщина - жрица на алтаре любви, а то и вовсе жертва, приносимая Великому Богу.
- Не важно, что будет потом, - шептала я ему, - сегодня я твоя, делай со мной, что хочешь, можешь меня убить, если тебе этого захочется.
- Это очень важно, что будет потом, - смеясь, возразил он, и слегка отстранившись, посмотрел мне в глаза, - жизнь у нас впереди долгая.
Он взял меня за руку, усадил на стул, сел напротив и сказал серьезно:
- Ты должна дать мне одно обещание.
Я готова была выполнить любую его просьбу!
- Обещай мне, что никогда не будешь говорить подобные глупости. Обещаешь?
- Обещаю, - пролепетала я, но тут же возмутилась, - ты разговариваешь со мной, как маленькой!
- Ты и есть маленькая. Сколько тебе лет? Я старше тебя и мудрее.
Мы оба рассмеялись.
- Смотри мне в глаза! Запомни все, что я тебе сейчас скажу: никогда не приноси себя в жертву. Ты имеешь право быть эгоисткой. Мне жертвы не нужны. Жертвы нужны тому, кто хочет власти, а я хочу радости.
- Я тоже хочу радости.
- Ах, глупенькая, - улыбнулся Андрей и притянул меня к себе, - посмотри, какая ты красивая!
- Нет, я совсем не красивая, сказала я и добавила обиженно: -  И совсем не глупенькая.
- Ты не веришь мне? А тело свое ты знаешь?
- Конечно знаю! - возмутилась я в ответ.
Он закрыл мне рот поцелуем и его рука медленно заскользила по моей спине. Таким убедительным ангелом может быть только дьявол.
- Сегодня я хочу быть твоей...
- И я хочу быть твоим. И не только сегодня..., - прошептал он в ответ. Голос у него тоже дрожал. - Мы с тобой одной крови - ты и я!
- Да, Маугли, - согласилась я.
- Ты должна хотеть быть счастливой, моя Багира! Тогда буду счастлив и я.
Не помню, какие еще детские глупости говорили мы друг другу. Теперь я понимаю, что Андрей хотел побороть мою робость. Ему хотелось, чтобы я… Не знаю, чего ему хотелось...
Робость моя и правда вскоре отступила.
Андрей опустился передо мной на колени и стал целовать…
- Как хорошо ты пахнешь! О, женщина, - шептал он, - мужчина навсегда останется у твоих ног жалким рабом!
Я дрожала от желания.
Когда он обнажился, я смущенно отвела взгляд.
- Ты никогда не видела мужского тела? – спросил он.
- Видела, в Пушкинском музее, - ответила я, краснея.
- Я не мраморный, я живой, я теплый, потрогай!
Он сел на кровати в позе Будды и потребовал, чтобы я сделала то же самое. С минуту мы сидели, не шевелясь.
- Были времена, когда акт соития считался священнодействием. Потому что из этого гнездышка – он прикоснулся к моему треугольнику, - на свет появляются птенчики. Это место - источник жизни, чистейший родник радости, и ты должна чтить его и любить.
- Ну, хватит, - смущенно вскричала я, смеясь, - хватит глупой анатомии!
Остатки моей стыдливости окончательно покинули меня. Я разглядывала его орган.
- Хочешь его потрогать?
- Да. Он красивый.
- Он - твой!
Синяя жилка чудесно пульсировала под смуглой кожей, я поцеловала ее. Хотела спросить, отчего у него, такого белотелого, в этом месте кожа смуглая, но не осмелилась.
- Когда у тебя придут? - спросил Андрей.
- Кто придет? Что? Ах, ну довольно! Это уже слишком!
- Глупенькая, я не хочу, чтобы у нас были проблемы.
- А тебе-то что? Проблемы будут у меня. Ты тут причем?
- Нет, – сказал он так твердо, словно рассердился, - своих детей я хочу растить сам. И я не хочу, чтобы их убивали.
Я поняла, как глупа и неуместна моя бравада, мне стало стыдно за себя. От избытка нежности закружилась голова.
Восхитительным был аромат его подмышек!
Он гладил меня, а я медленно сходила с ума. Миленький, милый!
В первый момент было больно, но что эта глупая боль по сравнению с тем блаженством, которое захлестнуло меня потом. И вдруг забилось, запульсировало что-то внутри. Не в силах сдержать чувства, я вскрикнула. Мне ответил громкий мужской вздох.
  
Именно тогда произошла во мне великая перемена. Через его любовь я полюбила себя. Я полюбила свое тело. Я взглянула на себя глазами Андрея. В его глазах были восхищение и любовь. Он освятил мое тело своей любовью. Сегодня я счастлива, что оно у меня есть. Счастлива, что я живу.
  
Молодой месяц висел в проеме окна, такой новенький и блестящий, что его хотелось потрогать. Моя голова лежала на плече Андрея, он гладил меня по волосам.
- Я не забуду тебя никогда, - говорил он мне.
От его слов мне стало больно. «Не забуду» означало разлуку.
Мы снова любили друг друга. До самой утренней зари.
Завтра, то есть уже сегодня он уедет, и я умру от тоски. Жизнь без Андрея не имела смысла.
- Ты выйдешь за меня замуж? – спросил он.
- Ах, - только и вырвалось у меня.
Мы молчали, и Андрей повторил свой вопрос.
- Ты говоришь это для того, чтобы смягчить разлуку, - сказала я, вся в слезах.
- Верь мне, - возразил Андрей. - Это серьезно. Но нам надо подождать. У меня, возможно, будут немалые неприятности. Мне не хочется, чтобы ты тоже пострадала. Есть в жизни испытания, которые мужчина должен выстоять один. Как только я буду знать, что все позади, мы снова встретимся. Я буду тебе писать. Отвечай мне. Пиши обо всем. Если влюбишься в другого, тоже напиши…
- Как ты можешь! - вскрикнула я, - ты смеешься надо мной!
Он действительно засмеялся, и добавил серьезно:
- Мы обязательно скоро встретимся.
Честно говоря, «надвигающиеся неприятности» казались мне не слишком убедительной отговоркой, но я не рассердилась, напротив, я была благодарна ему за эту ложь. Сладкая ложь порой милее горькой правды.
Вечером я проводила его на вокзал. По дороге Андрей купил у крестьянки букетик фиалок и протянул его мне.
- Незабудки сегодня были бы уместнее, - сказала я, и слезы снова потекли у меня из глаз. Андрей целовал меня…
  
  
6
Не стану обременять Вас описанием тоски, которая охватила меня. Мое состояние… Это была смесь огромного счастья с таким же огромным горем.
Через неделю от Андрея пришло письмо, я целовала конверт, целовала бумагу, к которой прикасалась его рука.
«Обещай, писал он мне, что будешь счастлива. Со мной или без меня, но ты должна быть счастлива». Какой насмешкой звучали его слова: быть счастливой без него! «Извини, - писал он дальше, - что я говорю с тобой об этом, я понимаю, тебе не хочется ни о чем таком слышать, но я должен тебе сказать, что немало всякого, и хорошего, и плохого произойдет еще в твоей жизни. Пообещай еще раз никогда не жертвовать собой. Во имя нашей любви, пообещай мне это! Люби меня и люби себя. Повторю то, что уже сказал однажды: будь сильной и гордой, не бросай драгоценных семян на неблагодатную почву, выбирай лишь ту ниву, которая плодоносит».
Эти слова приятно было бы услышать из уст отца, в устах любовника они, согласитесь, звучали странно. К чему мне все эти наставления? Мне нужен был он, а не его поучения! Как могу я думать о будущем, если в этом будущем не будет Андрея? Жадно вчитываясь в строки письма, искала уверений в верной и вечной любви, обещаний скорого свидания, но ничего такого в нем не было. Вместо этого были какие-то глупые советы. Они меня обижали.
  
- Что с тобой, - допытывалась Ольга, удивленная моим унынием.
Лучшей подруге не могла я открыть душу без риска оказаться ею отвергнутой. Сама она об Андрее не заговаривала, он уехал, и все вокруг, казалось, забыли о нем.
Не помню, что писала я Андрею в ответ, вероятно, упрекала его за долгую разлуку. Прошло два месяца, за это время я получила от него восемь писем. Девятое письмо было совсем коротким. Андрей писал, что у него изменился адрес, и просил пока не писать ему и ни с кем не говорить о наших отношениях. Заканчивалось письмо такими словами: «Я всегда буду помнить о тебе, моя милая, светлая девочка. Верь мне и помни обо мне. Не забывай, чему я тебя учил».
  
Теперь все понятно, решила я, ну, конечно, он женится! Женится на другой! Или просто не хочет меня больше видеть! В сердцах я разорвала письмо. Все кончено. Мне хотелось умереть.
В тот день я не пошла в университет, зачем он мне теперь? Бродила по городу, без пути, без цели. По этим улицам гуляли мы с Андреем весной. Как же изменилось все с тех пор! Накрапывал дождь, с Волги тянуло холодом, туман спустился на город. Мне показалось, я уже умерла, и это мой призрак бродит среди размытых очертаний домов. Не помню, как прошли следующие дни, где была, что делала, о чем думала…
Неделю спустя, проходя мимо театра, встретила взволнованную Надю.
- Где ты пропадаешь, мы тебя обыскались, ты слышала ужасную новость?
Ах, да какое мне дело до ваших новостей, безразлично подумала я.
- Андрея Семеновича арестовали!
  
Стыдно признаться, но чувство, которое, я испытала в первый момент, было похоже на радость. Значит, он не забыл, не бросил меня!
Лишь минуту спустя до меня дошел страшный смыл сказанного.
- Нет, это абсурд какой-то, арестовывают преступников!
Надя продолжала:
- Разве ты не знаешь? Он диссидент!
- Дисси… кто? – рассмеялась я глупым смехом.
Словечко это не так давно вошло в обиход, официальная пропаганда клеймила им своих идеологических врагов, а в словаре оно значилось как синоним слова еретик, инакомыслящий. В таком случае в каком-то смысле все мы диссиденты.
Вероятно, я помешалась от тоски, раз ни о чем, кроме своего горя думать не могла. Даже арест Андрея показался мне пустяком, раз он доказывал, что Андрей по-прежнему любит меня. Значит, он не лгал, он говорил правду, а это главное.
  
Нет, это просто досадное недоразумение! Теперь, когда доверие было восстановлено, я страстно желала, чтобы вся эта история оказалась нелепым слухом. Представила себе его прекрасное, нежное тело в холодной, темной камере, и меня объял ужас. Лучше бы уж он женился на другой, и был счастлив! А вдруг его там бьют? Ему не дают есть и спать?! Ходили слухи, что политических заключенных «лечат» медикаментами, предназначенными для психических больных.
  
Теряя рассудок от неизвестности, ворвалась в кабинет к директору театра. Сбивчиво задавала вопросы. Директор молча прочищал длинный янтарный мундштук, после чего воткнул в него сигарету с фильтром, а когда я замолчала, взглянул на меня так, как смотрят на зверей в зоопарке.
- Скажите, это правда? – почти в рыданиях спросила я.
- Что, правда?
- Что Андрея Семеновича арестовали?
- А почему вас, простите, это интересует? – спросил директор, растягивая слова, - дела сердечные что ли? Он тут многим дамам головы вскружил.
Я пришла в ярость:
- Почему вы так говорите? Вы же сами пригласили его в театр, тогда он был для вас…
- Что ж, мы ошиблись, и готовы признать свои ошибки, - перебил меня директор и добавил строго, - а вы кто такая, собственно, чтобы я отвечал на ваши вопросы?
Злость моя прошла, я готова была броситься на колени.
- Пожалуйста, пожалуйста, скажите только одно, это правда? Его арестовали?
Директор смягчился и сказал уже другим тоном:
- Вот что я вам посоветую, милая девушка, - он словно забыл, как меня зовут, - поскорее забудьте этого проходимца, не разрушайте свою молодую жизнь. Советую вам это, как старший товарищ. Мы все еще долго будем расхлебывать эту кашу…
  
  
7
Оказалось, что Андрей написал воззвание в защиту прав человека, и это воззвание транслировали «вражеские голоса». Да, это был Андрей! Он знал, что ему этого не простят, и он не хотел, чтобы я пострадала вместе с ним. Глупый, да разве же это страдания по сравнению с теми, на которые ты меня обрек! С тобой я готова на смерть. Без тебя жизнь хуже тюрьмы.
Надо написать ему, он должен знать о моей любви и о том, как много он для меня значит. Утешить любимого, сказать ему, что он не один... Но куда писать?
Вечером поезд уносил меня в Москву, а оттуда в Питер. В восемь утра я уже звонила в массивную дверь с окошком, один вид которой наводил ужас. Коленки у меня дрожали, когда я переступила порог этого заведения.
- Документы, - бесстрастным голосом сказал человек в форме.
Я протянула паспорт.
- По какому делу?
Не помню, сколько пришлось ждать. Обыкновенная приемная с обыкновенными стульями. Стены пахли свежей краской. Андрей, вероятно, сейчас где-то рядом, нас разделяет, может быть, всего десяток метров. Как это несправедливо! Кто дал им право разлучать нас? Кто дал им право распоряжаться нашими жизнями?
Вернулся строгий лейтенант:
- А вы кто ему будете?
- Невеста, - неуверенно ответила я.
- Ах, невеста-а, - протянул он небрежно, - вот что, девушка, невестам мы никаких справок не даем! – Возвращая паспорт и добавил: - Много тут невест всяких бегает...
Я попыталась что-то сказать, но он снова перебил меня:
- Ничем помочь не могу. До свидания.
Закрывая дверь, услышала за спиной его бормотание:
- Невеста... А завтра жена с тремя детьми явится...
  
У нас не было общих знакомых в Питере, поэтому никто не мог ответить на мои вопросы. Брела по Невскому…. Он так любил этот город... Меня бил озноб. Слезы катились из глаз. Прохожие бросали на меня сочувственные взгляды.
У меня есть его домашний адрес. Знала, что он живет один, тем не менее, долго звонила в дверь. Долго стояла под окнами, пытаясь вычислить, какое окно может принадлежать ему.
  
Не помню, как вернулась в Казань.
Вынула из чемодана письма. То, которое разорвала тогда тоже сохранилось... Перечитывала, заливаясь слезами. Это были письма друга. Андрей требовал от меня быть счастливой. Милый, как я могу быть счастливой без тебя?!
  
Увидеться нам больше не довелось.
Несколько лет спустя меня нашло еще одно его письмо...
  
  
8
Жила, как на вокзале, казалось, не моя это жизнь, а так, взята напрокат. А моя? Где она?
Два года спустя узнала, что Андрея выпустили с условием, что он тотчас эмигрирует. Что ж, главное, он жив. Милый, я тоже хочу, чтобы ты был счастлив!
  
Я закончила университет, поступила в аспирантуру, а еще через год вышла замуж. Сергей преподавал сопромат в авиационном институте, был верным мужем, казалось бы, чего еще желать? Интересовали его всего две вещи – наука и футбол. Вначале мне даже нравилось то, что он напоминал большого ленивого кота, но вскоре я поняла - исчезни я однажды, мое исчезновение заметит он лишь после того, как кончится еда в холодильнике.
Чувство одиночества овладело мной.
Заметив мое отчуждение, Сергей стал настаивать на ребенке, а я спрашивала себя, имею ли я право произвести на свет человека, беспомощного и целиком зависимого, нуждающегося в любви, если я сама так несчастна?
- Эгоистка!, - кричал мне муж.
Ну что ж, Андрей благословил меня на эгоизм.
  
Николай казался прямой противоположностью моему первому мужу, это меня и соблазнило в нем. Руководитель крупного строительного управления, он привык принимать решения и отвечать за все. В любви он тоже был активен, не скупился на подарки и комплименты.
Но… Когда чего-нибудь слишком много, это становится то ли смешным, то лит печальным. Николай решал все не только на стройке, но и дома. Если я вешала картину, в тот же вечер она оказывалась на другом месте. Более того, он настаивал даже на том, чтобы одежду для меня мы покупали вместе… В нашей чудесной большой квартире стала я себя чувствовать, как в гостинице.
Тогда я целиком ушла в работу, и это, конечно же, принесло добрые плоды. Успех, продвижение в университете… У меня была своя жизнь, параллельная той, которую я вела дома.
  
Ольга к этому времени вышла замуж за знаменитого актера и уехала в Москву. Надю пригласили на главные роли в Свердловский театр. Я радовалась за подруг, но их мне сильно не хватало.
Я снова чувствовала себя одинокой.
Однажды пасмурным осенним утром возле университета ко мне приблизился незнакомый мужчина:
- Вот, меня попросили вам передать это…
С этими словами мужчина протянул мне до крайности затертый конверт.
Это было письмо от Андрея. Оно разыскивало меня несколько лет!
«Милая моя девочка, меня освободили, - писал Андрей. - Сегодня я уезжаю. Что ждет меня в эмиграции, не знаю, но иного пути нет. Больно прощаться с теми, кто тебе дорог. Душа моя остается здесь. С тобой остается моя душа. Спасибо за ту чудесную ночь. Воспоминание о ней согревало меня в тюрьме. Прости, что я обманул твои и свои надежды. Я не забуду тебя никогда. Помни и ты обо мне. Выходи замуж. Человек имеет право на личное счастье. Не бойся пользоваться своими правами! Женщины часто этого боятся. Жаль, не я стану твоим мужем. Не забывай, чему я тебя учил! Твой Андрей».
Что делать мне с моими правами, когда мне так не хватает тебя, любимый?
  
Муж не пошел на защиту моей диссертации, что-то случилось на стройке.
- Достоевский котлована не выкопает! - бросил он уже на ходу, небрежно целуя меня в щеку.
Когда я вернулась вечером после банкета, его все еще не было дома.
Полчаса спустя хлопнула входная дверь. Нет, он не голоден. Он устал и идет спать.
Я ощутила запах коньячного перегара.
Выпив чаю, пошла в спальню. Муж мерно посапывал. Засыпал он мгновенно и спал крепко. Взяла со стула пиджак, повесила в шкаф, а рубашку понесла в корзину. В ярком свете ванной комнаты на воротнике вспыхнул алый отпечаток сложенных в трубочку женских губ.
Долго сидела на кухне.
Из радиоприемника струились звуки девятой сонаты Бетховена, той самой.
Когда они отзвучали, я достала с антресолей чемодан, упаковала в него несколько платьев и письма Андрея. Они хранились в одной из его самиздатовских книг вместе с засушенным букетом фиалок.
Воровкой выскользнула за дверь.
  
На этом перроне стояли мы с Андреем. Вот «наша» скамья, на ней мы сидели в ожидании поезда. Куда мне теперь?
Злилась я не на мужа, а на себя. За то, что так несчастна. Злилась на Андрея. За то, что он взял с меня обещание быть счастливой, а сам покинул меня.
Голос по радио объявил посадку на Москву. А почему бы и не в Москву? Билет? Да есть.
За окном поплыли огни полустанков, сначала медленно, а потом все быстрее, мне казалось, вместе с ними уплывала моя молодость.
  
Москва, толчея, шум, трамвайные звонки… Сколько миллионов жителей в Москве? А сколько приезжает сюда ежедневно? Только меня здесь не хватало! Затеряешься, как комар в тайге!
Что ж, так оно, пожалуй, и лучше…
Оставив чемодан в камере хранения, отправилась в Пушкинский музей. О выставке Матисса писали газеты. Идти все равно больше некуда.
Выстояла немалую очередь, и потом бродила по залитым осенним солнцем залам.
И вдруг нахлынуло на меня такое сильное ощущение свободы и покоя, что это уже можно было назвать счастьем. Словно тяжкая ноша свалилась с моих плеч. Страх улетучился, на его место пришла уверенность. Ничего дурного со мной уже случиться не может.
  
Вы скажете, в чем же тут счастье – два неудачных замужества, и снова одиночество. Отвечу: одиночество одиночеству рознь. Да, я тосковала по Андрею, да я мечтала встретить такого, как он, но таких больше нет, и я это всегда знала.
Как бы вам это объяснить?… Андрея не было со мной рядом, но он жил во мне. Покинув меня навсегда, он оставил мне бесценный подарок. Андрей подарил мне меня. Или так: благодаря ему, я обрела себя, я познакомилась с собой, я поняла, кто я такая и чего я хочу. А главное, он научил меня не стыдиться моих желаний. Желания имеют право быть, и я имею на них право.
До встречи с Андреем во мне жило убеждение – так меня воспитали, - что эгоизм свойствен лишь людям, лишенным морали, и что любви достоин лишь тот, кто жертвует собой. Но ведь это ложь! Самопожертвование – это тоже ложь: за всем, что мы делаем, в той или иной мере, стоят свои корыстные мотивы, и за самопожертвованием тоже. Надо уметь смотреть правде в глаза! Оттого, что я признала за собой право на эгоизм и на мое собственное счастье, плохим человеком я не стала. Может быть, как раз наоборот. Если понадобиться, я тоже сумею пожертвовать собой, но я должна знать – зачем, почему и для кого.
Не будь в моей жизни Андрея, может быть, я по сей день влачила бы жалкое существование нелюбимой жены, отдавая себя, и с каждым днем теряя частицу своей души...
Там, в музее, я поняла, что я счастлива. Счастлива, потому что моя свобода живет у меня внутри. Потому что никто не сможет ее у меня отнять. Я счастлива, потому что у меня есть я!
Самая страшная потеря, это когда теряешь себя…
  
Жизнерадостные полотна Матисса звучали во мне чудесной музыкой. Сами собою начали слагаться стихи… - Мне снились сиреневые узоры Матисса, на полотнах чудовищных полыхали ирисы, сиреневые ирисы помешанного Матисса, во сне я сходила с ума и рисовала сама: белые храмы, золотые маковки, и алые поля маковые, небо желтое в золотом огне, и мечты мои о тебе…
- Выросли подсолнухи, и давай головами качать, во сне мне ужасно хотелось спать! – в тон мне произнес незнакомый голос, оказывается, я бормотала свои стихи вслух.
Голос принадлежал симпатичному бородачу.
- Вы сочиняете стихи? – спросил он, как будто это не было ясно.
Я смутилась и разозлилась. То ли на него, то ли на себя. И обрадовалась. Ведь он мог принять меня на сумасшедшую.
- Вот видите, мы еще не знакомы, а уже сочиняем вместе, - добавил бородач так, словно мы были знакомы вечность.
Пришлось улыбнуться в ответ. Тогда он совсем осмелел:
- Простите, но я уже час наблюдаю за вами, мне очень нравится ваше лицо, оно меняется в зависимости от того, на какую картину вы смотрите.
Не очень-то приятно, когда за тобой наблюдают. Я повернулась, чтобы уйти.
- Нет, нет, - поспешил он меня удержать. - Простите меня. Я художник, поэтому говорю так. Это у меня профессиональное, - сказал он и добавил церемонно, - разрешите представиться, меня зовут Давид.
- Мраморный? - рассмеялась я.
- Нет, но тоже хороший.
Так состоялось наше знакомство. Мы долго бродили мы по залам, а потом отправились в кафе.
Давид спросил, не соглашусь ли я позировать ему для портрета, он как раз работает над одним эпохальным полотном. Я согласилась.
 
9
Не стану обременять вас подробностями того, как устроилась моя дальнейшая жизнь. Скажу лишь, что в Москве мне удалось получить хорошую работу в одном институте, и я была счастлива.
Отношения с Давидом… Прошло немало времени, пока мы наконец поняли, что друг без друга мы жить не можем. У нас два сына, мы счастливы.
В Давиде я нашла пылкого любовника и настоящего друга. С ним даже ссориться интересно. Иногда, целуя меня в висок, он шутит: «Спасибо свекру со свекрухой за тебя такую!» Ах, нет, дорогой, не их ты должен благодарить, хочется сказать мне в ответ.
Не было бы в моей жизни Андрея, не было бы и Давида. Отчего-то мне кажется, лицо мое, каким оно было до Андрея, Давиду не понравилось бы. Когда я показала ему мои старые фотографии, он действительно отказался меня на них узнать:
- Не может быть, у этой женщины совсем другой характер!
  
До Андрея я боялась жить, я стыдилась своего тела… Мировая литература полна примеров той губительной роли, которую сыграл в жизни женщины ее первый любовник, но моя история, как вы видите, иная...
  
  
Этими словами заканчивался рассказ женщины, с которой я познакомилась в Париже.
 

 (Повесть опубликована в журнале "Берега Тавриды" № 3-4 2013)